Вода, которой становится меньше, и сделка, которой может не быть: Центральная Азия на COP31

Содержание
Введение
В Анталье идёт COP31, главная климатическая конференция года. Она работает с 9 по 20 ноября, а переговорами руководят совместно Турция и Австралия. Первый проект итогового документа, опубликованный 16 ноября, занимает 18 страниц и содержит положения, которые часть стран уже отвергла. Официальный срок завершения — 20 ноября, но такие конференции нередко затягиваются.
Для Центральной Азии это не абстрактный дипломатический марафон. Регион живёт за счёт рек, которые питаются ледниками Памира и Тянь-Шаня, а ледники тают рекордными темпами. В Анталье страны региона привезли много инициатив. Вопрос в том, отвечают ли они на масштаб проблемы и совпадают ли с тем, что страны делают у себя дома.
Диагноз: рекордная потеря льда и ловушка «пика воды»
Научная картина стала жёсткой. Международное исследование под руководством Ландера ван Трихта показало, что 2025 год стал для ледников Центральной Азии самым экстремальным за всю историю наблюдений. За год они потеряли около 30 кубических километров льда. У девяти из 16 наблюдаемых ледников зафиксирован самый отрицательный баланс за весь период измерений, а на западном Памире и западном Тянь-Шане некоторые ледники лишились от 2 до 4% объёма. Причина — аномально тёплая весна и лето при очень малом количестве снега в сезон таяния.
Всемирная метеорологическая организация в докладе о состоянии климата отнесла 2024/2025 гидрологический год к числу пяти худших по потере массы ледников с 1950 года. В региональном докладе по Азии ВМО отмечает, что континент нагревается почти вдвое быстрее среднего по миру, а все 23 наблюдаемых ледника в высокогорной Азии продолжают терять массу. По данным Всемирного банка, площадь ледников региона за последние шесть десятилетий сократилась примерно на 30%.
Опаснее всего здесь то, что гидрологи называют «пиком воды». Ускоренное таяние в краткосрочной перспективе увеличивает сток и создаёт иллюзию изобилия, но после прохождения пика наступает долгосрочный дефицит. Исследователи из Китайской академии наук указывают, что бассейны с большой долей ледников пока показывают рост стока, а менее заледенелые уже демонстрируют нестабильный или падающий сток. Кроме того, учёные подтвердили, что Памиро-Каракорумская аномалия, при которой ледники региона оставались относительно стабильными, завершилась.
Прогнозы, которые мы разбирали раньше, остаются в силе: к середине века сток Амударьи и Сырдарьи может сократиться до 30%. Астана Таймс в октябре отмечала, что последние годы стали одними из самых засушливых с 1991 года, а в наибольшем риске находятся низовья рек: Каракалпакстан, Кызылординская область и часть Туркменистана.
Что регион привёз в Анталью
Центральноазиатские делегации приехали с набором инициатив, и слово «сотрудничество» стало главным в их выступлениях.
Узбекистан выступил с наиболее оформленным предложением. Президент Шавкат Мирзиёев представил «модель климатической интеграции» из трёх частей: общую систему раннего предупреждения о стихийных бедствиях, зелёные технологии и новые механизмы финансирования адаптации. Ташкент предложил создать региональный координационный центр Фонда адаптации, а также внёс на обсуждение «Декларацию Шёлкового пути о мобильности людей в контексте изменения климата». Одновременно запущена программа CLiCA на 264,4 млн евро для Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана, где одним из приоритетов назван Ферганская долина. По словам Мирзиёева, водосберегающие технологии уже применяются более чем на 60% орошаемых земель страны.
Таджикистан и Кыргызстан сосредоточились на горах: защита ледников, устойчивость горных сообществ и доступ к финансированию. Душанбе, как и Бишкек, добивается международных средств для проектов по ледникам и управлению водой. Это логично: именно эти страны находятся выше по течению рек.
Казахстан привёз два блока. Первый — инвестиционная платформа для справедливого энергетического перехода и продвижение международных углеродных рынков по статье 6 Парижского соглашения. Второй — дипломатический: премьер-министр Олжас Бектенов предложил создать международную водную организацию под эгидой ООН. В кулуарах Казахстан и Таджикистан также обсуждали сотрудничество по управлению водой, биоразнообразию и борьбе с опустыниванием.
Общий вывод по этому перечню таков: региональная повестка почти целиком про адаптацию, раннее предупреждение, воду и финансирование. Про сокращение выбросов регион говорит значительно меньше, что объяснимо. Доля Казахстана в мировых выбросах парниковых газов составляет около 0,66%, и главные решения о температуре планеты принимаются не в Астане и не в Ташкенте.
Что решается без региона
Это и есть главное противоречие COP31. Вода Центральной Азии зависит от глобальных выбросов, а выбросы определяют другие страны. Проект документа уже содержит «глубокую озабоченность» из-за неизбежного преодоления порога в 1,5 градуса, а доклад ООН, опубликованный в октябре, подтверждает, что мир на траектории, ведущей к превышению этого уровня. В тексте две конкурирующие формулировки по ископаемому топливу: «постепенный отказ» и более жёсткий «поэтапный выход», причём обе могут не попасть в итоговое соглашение. Отдельная линия раскола — деньги: расходятся мнения о том, сколько богатые страны должны платить бедным на адаптацию.
Для Центральной Азии здесь два практических вывода. Первый: адаптационные инициативы региона зависят от финансирования, а его объём решается в закрытых торгах между крупными блоками. Второй: даже самое хорошее региональное сотрудничество не отменит физики ледников. Оно лишь снижает цену ошибки.
Парадокс Казахстана: вода в риторике, уголь в балансе
Казахстан выступает в Анталье как страна, которая озабочена водой и климатом, и действительно имеет формальные обязательства. Стратегия достижения углеродной нейтральности к 2060 году принята в 2023 году, а обновлённый вклад страны (NDC 3.0) предусматривает снижение выбросов на 17% к 2035 году по сравнению с 1990 годом и до 25% при международной поддержке, а также сокращение утечек метана в нефтегазовом секторе на 42%. В апреле Астана объявила о платформе QaJET объёмом 20 млрд долларов, которая предусматривает 10 ГВт новой возобновляемой генерации к 2035 году.
Но структура энергетики остаётся угольной. По оценке Climate Action Tracker, уголь даёт более 55% чистых выбросов страны, а в 2020 году почти 70% электроэнергии и 99% тепла вырабатывалось из угля, при этом чёткого плана отказа от угля нет, а общая оценка политики названа «недостаточной». Программа UNEP, как сообщает Астана Таймс, прямо предупреждает, что превышение порога в 1,5 градуса неизбежно, и называет угольную зависимость Казахстана одним из ключевых вызовов.
Послание президента от 28 октября добавляет напряжения. В нём поставлена цель добиться устойчивого энергопрофицита к 2029 году за счёт «чистой» угольной генерации, возобновляемых источников и атомных станций, а также построить центры обработки данных и расширить орошаемое земледелие, которое, по словам президента, может поднять урожайность в 2–2,5 раза. В том же документе признаётся, что дефицит воды требует системных мер: тарифной реформы и национальной информационной системы водных ресурсов. Выходит, что одновременно растут и спрос на воду, и риск её нехватки.
Аналитики Diplomat формулируют это резко: Казахстан и Узбекистан вкладывают миллиарды в добычу, атомную энергетику, дата-центры и инфраструктуру ИИ именно тогда, когда запасы воды в регионе сокращаются. Атомные станции, угольные блоки и центры обработки данных требуют охлаждения, а значит воды. Ни в риторике COP31, ни в Послании пока нет единой водной бухгалтерии для этих проектов.
Цена перехода и вопрос денег
Деньги в этой истории решают всё. По официальной оценке из материалов Казахстана для РКИК ООН, для достижения углеродной нейтральности к 2060 году нужно около 610 млрд долларов инвестиций, причём 96,2% предполагается получить от частного сектора. Это огромная сумма при ограниченных собственных средствах, и потому платформа для привлечения инвесторов и углеродные рынки выглядят в Анталье не дополнением, а центром казахстанской позиции.
Адаптация же стоит отдельных денег. Водосберегающие технологии, системы раннего предупреждения, ремонт каналов и учёт воды не приносят быстрой окупаемости, и частные инвесторы идут туда неохотно. Это объясняет, почему Ташкент предлагает региональный центр Фонда адаптации и почему Таджикистан и Кыргызстан напрямую просят международного финансирования для горных проектов.
Вода как политика
Климатическая сцена COP31 накладывается на старую региональную проблему: делёж воды. Страны ежегодно согласовывают лимиты забора из Амударьи и Сырдарьи, но стороны признают, что соглашение 1998 года по Сырдарьинскому бассейну уже не отражает нынешнего потребления и климатических условий. К ним добавляется афганский фактор: канал Кош-Тепа, по оценкам, отводит около 10 кубических километров воды в год из Амударьи, а власти Афганистана ссылаются на «право на воду».
В этой ситуации предложение Казахстана о международной водной организации под эгидой ООН выглядит как попытка перенести разговор на глобальный уровень, где у небольших стран больше голосов. Но у такой инициативы есть пробел: международная организация не заменит учёт воды на местах. Центральная Азия, по плану, внедряет автоматизированный учёт воды в бассейне Сырдарьи, и именно такие скучные решения определяют, будет ли доверие между соседями.
Миграционный след
Узбекистан не случайно вынес на COP31 декларацию о мобильности людей в условиях климатических изменений. Если ледники уменьшатся, а сток упадёт, перемещения людей станут не гипотезой, а практической задачей: из нижних течений рек, из засушливых районов, из мест, где вода перестанет быть доступной. Прежние оценки Всемирного банка говорили о 2,4 млн климатических беженцев в Центральной Азии к 2050 году без климатических и развивающих мер, и эту цифру стоит воспринимать как историческую точку отсчёта, а не прогноз. Важно другое: регион впервые выносит этот вопрос на международную площадку, а значит, признаёт его реальным.
Что это значит для Казахстана
Из этого всего складываются несколько практических выводов.
Вода должна стать условием энергетических решений. Каждый новый угольный блок, атомная станция или центр обработки данных стоит оценивать не только по мощности и стоимости, но и по водной нагрузке. Такой подход не требует отказа от проектов, он требует прозрачного расчёта.
Условная часть NDC важна не меньше безусловной. Цель в 25% зависит от международной поддержки, и Анталья — место, где её нужно подкреплять конкретными соглашениями и проектами, а не декларациями.
Дипломатия и внутренний учёт должны идти вместе. Предложение о международной организации сильнее, когда у страны есть собственные данные: учёт забора воды, потерь в сетях, тарифы. Без этого инициатива рискует остаться заявлением.
Угольный вопрос нельзя откладывать. Пока нет ясного плана по постепенному сокращению угля, любые климатические заявления будут восприниматься с оговоркой, а доступ к финансированию останется ограниченным.
Контраргументы
Для полноты картины важно учесть доводы в пользу более спокойной оценки. Во-первых, Казахстан и его соседи действительно вносят небольшой вклад в глобальные выбросы, и требовать от них главной роли в смягчении климата несправедливо. Во-вторых, региональная координация растёт: рядом с узбекской инициативой действуют программы Всемирного банка, ЕС и других партнёров, а ВМО обсуждает создание регионального климатического центра для Центральной Азии. В-третьих, проект итогового документа ещё не окончателен, и многое изменится в последние дни переговоров.
Наконец, наука не даёт точной даты, когда регион пройдёт «пик воды». Исследователи подчёркивают отсутствие точных прогнозов, и это одновременно причина для осторожности и аргумент против бездействия.
Заключение
COP31 показывает ту же картину, что и вся региональная климатическая повестка: диагноз поставлен точно, а лечение распределено между теми, кого в комнате нет. Центральная Азия выступает за сотрудничество, раннее предупреждение, защиту ледников и водную дипломатию, и всё это разумные шаги. Но они имеют смысл, только если дополнены решениями, которые страны принимают у себя: честным учётом воды, ясным курсом по углю и энергетическим планированием, где вода считается так же тщательно, как мегаватты.
Ледники не ведут переговоров. Сколько воды будет в Амударье и Сырдарье через двадцать лет, зависит и от решений, которые примут в Анталье в последние дни, и от решений, которые Астана, Ташкент, Бишкек и Душанбе принимают в собственных министерствах.


