Предупреждение читателю
Эта статья неудобная. В ней нет дипломатии и осторожных оговорок. В ней есть цифры, факты и один главный вопрос, который должен задавать себе каждый казахстанец: почему страна, сидящая на одном из крупнейших в мире запасов нефти, урана, меди и редкоземельных металлов, до сих пор не стала богатой? Не по статистике, а по-настоящему — в больницах, дорогах, школах, пенсиях и качестве жизни обычного человека.
Ответ неприятен, но прост: потому что между ресурсами страны и благополучием её граждан стоит государственный аппарат. И этот аппарат — в его нынешнем виде — является главным препятствием на пути казахстанского процветания.
Исходные данные: что есть у Казахстана
Начнём с того, чем располагает страна. Казахстан входит в первую десятку мировых обладателей запасов нефти. По урану страна занимает первое место в мире по объёму добычи — более 40% мировой добычи. По запасам хромовых руд — первое место в мире. По меди, цинку, свинцу, марганцу — в первой пятёрке. Территория — 9-я по площади в мире. Население — около 20 миллионов человек.
Для сравнения: Норвегия с населением 5,4 миллиона человек и запасами нефти, несопоставимо меньшими по мировым меркам, имеет суверенный нефтяной фонд объёмом 1,7 триллиона долларов. Это в три раза больше размера норвежской экономики. ВВП на душу населения в Норвегии — около 100 000 долларов. В Казахстане — около 14 000–15 000 долларов номинально.
Казахстан экспортирует нефть уже более трёх десятилетий. Суверенный Национальный фонд существует с 2000 года. Сегодня его объём — около 60 миллиардов долларов. Это не достижение — это провал. Десять лет назад, в 2014 году, финансовые средства, отложенные для потомков, достигали более 77 миллиардов долларов. За десять лет непрерывной нефтяной экспортной деятельности фонд не вырос, а уменьшился.
Коррупция: не фон, а система
Разговор о казахстанском государственном управлении невозможен без разговора о коррупции — не как исключении, а как системообразующем принципе.
По итогам 2025 года Казахстан набрал 38 баллов из 100 и занял 96-е место из 182 стран в Индексе восприятия коррупции Transparency International. По количеству баллов Казахстан стоит на одном уровне с Эфиопией и Суринамом.
Вдумайтесь в эту цифру. Страна с ВВП 300 с лишним миллиардов долларов, страна, которая 35 лет экспортирует нефть и позиционирует себя как «региональный лидер» — воспринимается мировым экспертным сообществом как государство с уровнем коррупции, сопоставимым с беднейшими странами Африки.
Наиболее низкие оценки у Казахстана связаны с демократическими институтами и независимыми сдержками и противовесами: управлением, выборами, гражданским обществом, независимыми медиа, судебной независимостью. Это не случайный провал по одному показателю — это системная картина государства, в котором отсутствуют механизмы реального контроля над чиновником.
И это не просто абстрактный рейтинг. Коррупция в Казахстане — конкретные деньги, конкретные схемы, конкретные потери бюджета. За 2024 год Высшая аудиторская палата провела 27 аудиторских мероприятий, в ходе которых было выявлено нарушений на сумму 862 миллиарда тенге — на 65% больше, чем в 2023 году. В бюджет возвращено 135 миллиардов тенге, 175 физических и юридических лиц привлечены к административной ответственности, а 198 — к дисциплинарной. Неэффективное управление бюджетными программами составило 147 миллиардов тенге.
Для справки: 862 миллиарда тенге — это примерно 1,7 миллиарда долларов нарушений, выявленных только в ходе официального аудита за один год. И это лишь то, что нашли. То, что не нашли — по устойчивому мнению экспертов — кратно больше.
Нефтяная ловушка: деньги есть, смысла нет
Казахстан попал в классическую «ресурсную ловушку» — явление, хорошо изученное экономистами и многократно описанное на примере Нигерии, Венесуэлы, Алжира, Анголы. Суть её проста: когда у государства есть лёгкие нефтяные деньги, у правящего класса исчезает стимул строить эффективную экономику, развивать институты, инвестировать в человеческий капитал. Зачем строить конкурентоспособную промышленность, если можно просто качать нефть и делить доходы?
Результат этой логики виден в бюджетной политике Казахстана. В одном только 2024 году общий объём трансфертов из Национального фонда для покрытия дефицита бюджета превысил 6 триллионов тенге, хотя изначально планировалось изъять 3,6 триллиона. Несмотря на то что цены на нефть остаются относительно высокими, накопления в Нацфонде активно сокращаются.
Это означает следующее: в год, когда нефть стоит дорого, Казахстан не копит — он тратит больше запланированного. Тратит при дорогой нефти. Что будет при дешёвой — страшно представить.
Бюджет 2024 года пересматривался 13 раз. Тринадцать раз за один год. Это не бюджетное планирование — это бюджетная импровизация. Государство, которое не может утвердить и удержать бюджет в течение года, не является дееспособным государством в современном смысле слова.
В 2023 году ненефтяной дефицит сложился максимальным за всю историю, составив минус 11,6 триллиона тенге. Ненефтяной дефицит — это показатель того, насколько экономика способна существовать без нефти. Исторический максимум дефицита означает: без нефти казахстанская экономика уходит в глубокий минус сильнее, чем когда-либо прежде. После 35 лет добычи. После десятков государственных программ диверсификации.
Сравнение, от которого неловко: Норвегия и Казахстан
Норвегия обнаружила нефть в 1969 году. Казахстан начал масштабную добычу примерно в то же время — в советский период. Но в 1990-е годы Норвегия приняла принципиальное решение: нефтяные доходы принадлежат народу, и они должны работать на будущие поколения. Норвежское правительство выпустило «белую книгу», в которой были записаны 10 основных принципов сырьевой политики страны. В документе было сформулировано, что доходы от энергоносителей должны работать на благосостояние народа.
В 1996 году из накопившихся нефтяных доходов было решено создать отдельный фонд, который изначально составлял лишь два миллиарда долларов, а сегодня увеличился до 1,7 триллиона — это в три раза больше размера норвежской экономики.
Казахстан создал Национальный фонд в 2000 году. За 25 лет его объём составляет около 60 миллиардов долларов. У Норвегии с населением в четыре раза меньше — 1 700 миллиардов. Разница — в 28 раз.
При этом Норвегия не расходовала фонд на «затыкание дыр» в бюджете в хорошие нефтяные годы. Казахстан — расходовал и расходует. Принципиальное различие не в ресурсах — оно в качестве институтов и в честности государственного управления.
Цена нефти растёт. Что делает Казахстан?
Сейчас, в контексте конфликта вокруг Ормузского пролива и блокады иранских портов, мировые цены на нефть держатся на уровне 100–120 долларов за баррель и выше. Это исторически высокие значения, подарок судьбы для нефтеэкспортирующей страны.
Что делает с этим подарком дальновидное государство? Оно ускоренно наполняет суверенный фонд, инвестирует сверхдоходы в диверсификацию экономики, снижает зависимость от нефтяного транзита через российскую территорию, строит образование и технологическую инфраструктуру, готовясь к неизбежному энергетическому переходу.
Что делает Казахстан? Несмотря на относительно высокие цены на нефть, накопления в Нацфонде активно сокращаются. Бюджет по-прежнему расходует больше запланированного. Ненефтяной дефицит бьёт рекорды.
Казахстан — единственная в мире нефтедобывающая страна, которая при высоких ценах на нефть не накапливает, а тратит суверенный фонд. Это не невезение. Это выбор. Выбор, который делают чиновники, распределяющие бюджетные потоки в логике краткосрочной выгоды, а не долгосрочного интереса страны.
Диверсификация: 35 лет разговоров
Каждый казахстанский президент и каждое казахстанское правительство говорили о диверсификации экономики. «Казахстан-2030». «Казахстан-2050». «Нурлы Жол». «Экономика простых вещей». Список государственных программ развития занял бы несколько страниц.
Результат: основной удельный вес в экспорте Казахстана за 2024 год — нефть сырая и нефтепродукты (52,5%), радиоактивные изотопы (5,6%), медь рафинированная (5,1%), медные руды и концентраты (3,9%), ферросплавы (3%). Иными словами, более 70% экспорта — это сырьё в минимально обработанном виде. Ровно та же картина, что была 20 лет назад.
Казахстан тратит на науку 220 миллиардов тенге — всего лишь 0,16% от ВВП. Для сравнения: Израиль тратит на науку около 6% ВВП и является мировым лидером по числу стартапов на душу населения. Южная Корея — около 4,5%, и за 40 лет превратилась из аграрной страны в технологическую державу. Казахстан тратит 0,16% — и удивляется, почему не появляются собственные технологии и производства.
Что мешает: анатомия провала
Ответ на вопрос «почему так происходит» лежит в нескольких взаимосвязанных причинах.
Первая: система подбора кадров. Казахстанская государственная служба в значительной мере строится не на компетентности, а на лояльности и связях. Чиновник, который получил должность через знакомство или родство, не несёт реальной ответственности за результат — он несёт ответственность перед тем, кто его назначил. В такой системе карьерный рост определяется умением угождать вышестоящим, а не способностью решать государственные задачи.
Вторая: отсутствие реальной ответственности. Государственные программы проваливаются десятилетиями — и чиновники, их реализовывавшие, продолжают работать или уходят на другие должности. Бюджетные нарушения выявляются на 862 миллиарда тенге в год, привлекаются к административной ответственности несколько сотен человек. Пропорция абсурдна: деньги исчезают миллиардами, а наказание носит символический характер.
Третья: короткий горизонт планирования. Казахстанский чиновник в среднем остаётся на должности несколько лет. За этот срок он физически не заинтересован в долгосрочных инвестициях, которые дадут плоды через 10–20 лет. Он заинтересован в освоении бюджета сейчас. Именно поэтому Казахстан строит объекты, которые разваливаются через год, запускает программы, которые закрываются без результата, и финансирует проекты, которые существуют только на бумаге.
Четвёртая: концентрация собственности. Значительная часть казахстанской экономики связана с государством или с людьми, близкими к государственным структурам. В условиях, когда бизнес и власть неразрывно переплетены, конкуренция подавляется, инновации не поощряются, а государственные контракты достаются не лучшим исполнителям, а нужным.
Пятая: отсутствие независимых институтов. Наиболее низкие оценки у Казахстана связаны именно с судебной независимостью, независимыми медиа и гражданским обществом. Судья, который зависит от назначившего его чиновника, не защитит бизнес от государственного произвола. Пресса, которая боится критиковать власть, не предупредит общество о провалах. Гражданское общество, которому не дают работать, не создаст давления снизу. В результате вся система существует без внешнего контроля — и деградирует.
Что можно было сделать — и не сделали
Один конкретный пример дальновидности, которой не хватает. Казахстан экспортирует около 80–90 миллионов тонн нефти в год. При текущей цене около 100–120 долларов за баррель это примерно 60–70 миллиардов долларов экспортной выручки только от нефти в год.
Что сделала бы Норвегия с такими доходами? Направила бы большую их часть в суверенный фонд, инвестировала бы в глобальные активы, вложила бы в образование и переобучение населения на случай энергетического перехода, построила бы инфраструктуру переработки, чтобы продавать не сырьё, а продукт с добавленной стоимостью.
Что делает Казахстан? Тратит трансферты из Нацфонда на покрытие бюджетного дефицита — причём в объёме, вдвое превышающем план. При этом казахстанско-китайский нефтепровод Атасу–Алашанькоу в настоящее время загружен лишь на 50%. Половина построенной инфраструктуры простаивает — потому что не выстроена система долгосрочных контрактов, не проведена переговорная работа, не создано давление для диверсификации маршрутов.
Каждый доллар, который сегодня уходит в Нацфонд, а не в бюджет на «освоение», — это доллар, который Казахстан сохраняет для своих детей. Каждый доллар, потраченный на неэффективную программу ради её «освоения», — это доллар, украденный у будущих поколений.
Горькое сравнение: что имеем и что могли бы иметь
Если бы Казахстан с 2000 года управлял Национальным фондом по норвежской модели — направляя туда большую часть нефтяных доходов, инвестируя их в глобальные активы с доходностью 5–7% годовых и не расходуя на покрытие текущего дефицита — к сегодняшнему дню фонд составлял бы не 60, а 300–400 миллиардов долларов. Это ежегодный инвестиционный доход в 15–20 миллиардов долларов — примерно 750–1000 долларов на каждого гражданина страны ежегодно, без единой тонны добытой нефти. Государство могло бы финансировать здравоохранение, образование и инфраструктуру из инвестиционного дохода, оставив нефть в земле для будущего.
Вместо этого имеем фонд меньше, чем 25 лет назад, в абсолютных цифрах с поправкой на инфляцию. Имеем рекордный ненефтяной дефицит. Имеем 96-е место по восприятию коррупции.
Что нужно сделать: не мечты, а конкретика
Выход из этого тупика существует. Он не прост, не быстр, но он есть.
Первое — реальная, а не декоративная защита суверенного фонда. Законодательно запретить расходование Национального фонда на покрытие текущего дефицита в годы, когда цена нефти выше определённого уровня. Это сделала Норвегия. Это сделал Чили. Это могут сделать все.
Второе — настоящая судебная реформа. Независимый суд — это не либеральная идея, это экономическая необходимость. Без защиты собственности и контрактов крупные международные инвесторы не придут. А без инвесторов — не будет ни технологий, ни рабочих мест, ни диверсификации.
Третье — реальные инвестиции в науку и образование. Не 0,16% ВВП, а хотя бы 1–2%. Это не расход — это вложение в единственный актив, который не иссякнет, когда закончится нефть.
Четвёртое — прозрачность бюджета и реальная ответственность за его неисполнение. Не административные штрафы для 175 человек при нарушениях на 862 миллиарда тенге. Уголовная ответственность, конфискация активов, публичные отчёты о каждой потраченной государственной копейке.
Пятое — использование момента высоких цен на нефть. Именно сейчас, когда баррель стоит 100–120 долларов, у Казахстана есть окно возможностей для массированных вложений в переработку, в диверсификацию маршрутов, в строительство транзитной инфраструктуры «Среднего коридора». Это окно не будет открыто вечно.
Заключение: ресурсы не дают богатства — их дают институты
История знает немного стран, которые имели бы такие исходные ресурсы, как Казахстан, и так мало сделали бы с ними для благополучия своих граждан. Это не судьба и не проклятие. Это управленческий выбор, совершавшийся снова и снова на протяжении тридцати лет.
Норвегия богата не потому, что у неё больше нефти — у Казахстана нефти примерно столько же. Норвегия богата потому, что её государственные институты честны, её чиновники подотчётны гражданам, её решения принимаются с горизонтом в поколения, а не в квартальный отчёт.
Казахстан обладает всем необходимым, чтобы стать одной из процветающих стран мира. Не региональным лидером на бумаге, а реально богатой страной с высоким качеством жизни, сильной медициной, лучшим образованием и независимой судебной системой. Для этого не нужно открывать новые месторождения. Для этого нужно одно: чтобы государство начало работать в интересах граждан, а не в интересах тех, кто им управляет.
Пока этого не произошло, вопрос «почему богатая страна живёт бедно» будет оставаться риторическим. А ответ на него — очевидным для всех, кроме тех, кому выгодно его не слышать.
